Стояла поздняя осень. На улицах—непролазная грязь от сильных, непрекращающихся дождей. Грустный вид имели промокшие серые деревянные дома, казавшиеся еще больше почерневшими в непроницаемой туманной мгле.

На колокольне церкви св. Просветителя пробило три часа пополудни.

<…>

Удивительно, что в таком городе, как Ново-Нахичеван, где все зна­ли, на чью крышу села вечером летучая мышь, в городе, где имелись даже общества сплетен и предсказаний, оракулы которых с большим усердием предвещали будущее, в таком городе, говорю я, никто точно не знал, чем занимается Тютюнджю-Оглу и на какие доходы он содер­жит свою семью. Поговаривали, будто, переехав в Нахичеван, он привез с собою то ли деньги, то ли драгоценности, которые понемногу прода­вал и на эти средства жил. Но уже семнадцать лет прошло с тех пор, как он переехал в Нахичеван. Как это подсчитали? Очень просто: Манушак была годовалым грудным ребенком, когда они приехали, а теперь ей восемнадцать лет: так утверждают местные старухи, которые па свете знали лишь две вещи: вязанье и ведение устных метрических книг, определяющих точный возраст чужих девушек.

Трудно было что-либо достоверное узнать о ком-нибудь в Нахичеване: положительное или отрицательное мнение складывалось только па основании слухов, сплетен и пересудов.

О семье Тютюнджю-Оглу известно было одно, что живут они очень скромно: родители отказывают себе во всем, чтобы их дочь прилично одевалась. Жена часто говорила Тютюнджю-Оглу, если тот высказывал желание пошить лишний костюм себе или платье жене: «Ай, человек, дочь у нас на выданье, надо же для нее готовить приданое». Эти слова действовали на него как отрицательный электрический заряд и сразу же погашали в нем положительные заряды. Но они так одевали свою единственную дочь, что могли бы позавидовать все другие родители: на ней всегда были новые красивые платья из дорогих материй.

Жену Тютюнджю-Оглу, с которой мы еще не познакомили нашего читателя, знали как женщину очень сердечную, с открытой душой. Она была небольшого роста, полной, пятидесятилетний возраст наложил свою печать на ее смуглом лице, испещрив его морщинами. Ее одежда, как и одежда нахичеванских женщин вообще, осталась верной татар­ской традиции, привезенной ими из Крыма в 1779 году.

Нахичеванские женщины покрывали головы тонкими шерстяными цветастыми платками, какие и до сих пор привозятся еще из Турции и пользуются там большим спросом. Под платком виднелся гребень, рассеченный посередине, что являлось признаком пожилого возраста, по обычаю тех мест. Верхнее платье, как правило с вырезом на груди, шилось из простой ткани. Вырез украшала золотистая лента с сереб­ряными бубенчиками. Когда я говорю о «вырезе на груди», не подумай, уважаемый читатель, что видны были ее груди—упаси бог!—нет, они были скрыты. Даже не заметна была нижняя рубашка собственного изделия. Грудь под платьем прикрывалась платочком из тонкого мате­риала, который застегивался на шее специальной пуговкой. Вот так была одета и жена Тютюнджю-Оглу. Только вместо обыкновенной пуговицы у нее виднелся потускневший от времени изумруд, обрамлен­ный яхонтами. Волосы на ее голове были аккуратно разделены на три части и слегка сброшены на спину. Талию стягивал старинный кушак.

Мы столь подробно описали одежду этой женщины, потому что нередко одежда раскрывает нам в какой-то мере характер самого человека.

Пока мы обо всем этом говорили, госпожа Тютюнджю-Оглу вместе со служанкой спустилась в подвал заготовить вяленое мясо и колбасу— старинные кушанья; нахичеванские хозяйки занимались этим круглый год.

Дома, таким образом, никого не было, кроме Манушак, которая одиноко сидела у окна и занималась вязаньем. Комнатную тишину нарушал лишь сверчок, который в углу допевал одну из своих послед­них трескучих песен, так как с наступлением зимы он должен будет умолкнуть вплоть до марта месяца.

В этой тихой комнате особенно была заметна красота Манушак. На голове у нее сидела плюшевая феска, украшенная золотой черкес­ской лентой. Свисавший справа золотисто-желтый султанчик ее вздра­гивал при каждом движении спиц. Каштановые волосы девушки раз­делялись на лбу и падали на спину, как у матери. Мягкая тень лежала па ее свежем лилово-розовом лице. Голубые глаза ее сверкали сквозь густые длинные ресницы.

Платье Манушак было сшито по новой европейской моде, с узкой, в один обхват, талией. Вырез на платье открывал мраморную белую грудь, и при внимательном взгляде можно было заметить, что ее де­вичье сердечко билось учащенно. Шея Манушак была повязана узкой черной бархатной лентой, на ней висел на золотой цепочке маленьким красивый золотой крестик, то поднимавшийся, то опускавшийся вместе с ее дыханием.

Налбандян М. Л. Одному – слово, другому – невесту : (повесть) / Пер. и примеч. С. Дароняна // Сочинения [Текст] : В 2 т. 1 // М. Л. Налбандян. Ереван,1970. С. 310-313.

ещё цитаты автора
МИКОЯН Анастас Иванович
НИКУЛИН Михаил Андреевич
   
12+