Сколько истинной поэзии, теплоты, ласковости таят, например, народные названия полевых, луговых и лесных цветов и трав! «Голубиный звончик», «братики», «дрёма», «медуница», «покрынь-трава», «купава», «батожок», «дуб­ровная ветреница». А как метко определяет мудрый народ сущность того или иного растения! Крапива — «жгучка», «жигалка», «озжиха», «жалива»; медоносный луговой кле­вер — «медовая кашка», «пчельный хлебик»; черная беле­на — «дурь-трава»; повитель — «сорочья пряжа»; зеленая болотная ряска — «лягушачья дерюжка», «утиная трава»; одуванчик — «пустодуй», «пуховка»; ландыш — «ранник», «лесной язык»...

Можно ли представить, что в речи любящего степь и поле, луг и лес трудолюбивого русского земледельца вместо поэтических народных названий знакомого с дет­ства растения мелькали бы «араукария», «увирандра», «селагинелла» и т. п.? Представить это весьма трудно. Кое-кто, однако, допускает, что человека можно заставить произносить чужие, совершенно непонятные слова.

Так, недавно один из редакторов настойчиво просил меня заменить в рукописи слово «кочетки» словом «ири­сы». Редактор ссылался на то, что «ирис» — общеизвест­ное название упомянутого мною растения, а «кочетки» — никому не ведомый диалектизм.

— Позвольте, — возражал я, — название «ирис» не рус­ское, оно произошло от латинского «Iris» — так называли когда-то богиню радуги. А наше русское название «кочет­ки» или «петушки» — гораздо образнее, потому что цветы этого растения очень похожи на пышный петушиный гре­бень.

— Ирисы нигде не называют кочетками, — не сдавал­ся редактор.

— Только так их и называют у нас на Дону, на юге России и не только на юге, — продолжал настаивать я.

Для того, чтобы слово «кочетки» было оставлено в ру­кописи, мне пришлось потратить минут десять. Примерно столько же было потрачено на защиту каждого из ниже­следующих слов: «раина», «глухомань», «журной». Дол­жен сказать, что все эти слова (так же, как «кочетки») были отмечены редактором не в авторском тексте, а в речи героев.

Мне не хотелось понапрасну тратить времени, и я уже почти согласился с тем, что вместо «раины» можно вписать «пирамидальный тополь», вместо «глухомани» — «глушь», вместо «журной» — «печальный», Слова эти произно­сила 80-летняя задонская казачка, и речь ее звучала так:

«В нашей глухомани землица и та заклёкла, и нема тут ни деревца, ни кусточка. А ежели где на отножине или же на краю хутора завиднеется одна журная раина, так ее со всей округи видать...»

Я мысленно попробовал «перевести» эту фразу с рус­ского народного языка на «чистый» литературный язык, которого требовал от меня редактор. Получилось, что полуграмотная древняя казачка «выразилась» примерно так:

«В нашей глуши даже земля затвердела от безводья, и нет здесь ни деревца, ни кустика. Если же где-нибудь в лощине или на хуторской окраине вы заметите одино­кий и грустный пирамидальный тополь, — он будет виден далеко-далеко».

После такого «перевода» я сам стал «журным» и по­нял, что русский язык мы продолжаем портить, а героев наших книг делаем безликими серыми тенями. Редактор, однако, возразил мне, что мы боремся против узкого про­винциализма.

При следующей встрече я протянул ретивому редак­тору приготовленный мною список слов и спросил его:

— Что вы думаете о языке такого, скажем, писателя-провинциала?

В списке значились слова: «карахтер», «засумятились», «хошь», «изловимши», «не емши», «таперича», «взбуровило», «гладух», «брюха замёрзла», «стервецы», «шалава», «изменщик», «фатера», «струмент», «горючьми слезьми», «фатает», «акромя», «следовает» и т. д. и т. п.

— Что ж, — редактор пожал плечами, — можно было даже не предупреждать, что товарищ из провинции, это видно по его словарю.

— Совершенно верно, — сказал я, — почти всю жизнь он жил в деревне и написал известный роман, из которого выписаны эти слова.

Редактор спросил:

— Какой роман?

Я ответил:

— «Война и мир»…

Закруткин В. А. Заметки о языке // О неувядаемом / В. Закруткин. М., 1973. С. 386-388.

ещё цитаты автора
ЖДАНОВ Юрий Андреевич
ЗОЩЕНКО Михаил Михайлович
   
12+