В 1911 году, когда я прибыл в Ростов, дед решил взять меня с собой в поездку по крестьянским хозяйствам. Ведь фирма называлась: «Прут и внук»! А поставщиками были многочисленные крестьянские хозяйства Дона и Кубани.

– Привыкай к делу! – сказал дедушка. И мы поехали.

Экипаж был просторный. Лошадь по кличке Васька – могучее животное. Кучер – Семен, глухонемой. Но с дедом они отлично объяснялись жестами и прекрасно понимали друг друга.

Было жаркое лето. И мне захотелось пить. Мы как раз проезжали мимо небольшого хутора. Дед ткнул Семена в спину. Пролетка остановилась. На пороге домика появилась его хозяйка – молодая красивая казачка.

Дед сказал мне:

– Ну, коли хочешь пить, заказывай!

Я обратился к женщине:

– Будьте любезны… Можно мне чего‑нибудь холодного: ужасная жажда!

Казачка поклонилась и спустилась в погреб. Она вынесла оттуда глечик – большой глиняный сосуд, наполненный свежим молоком.

Я пил жадно.

– Может, хватит? – спросил дед.

– Да, пожалуй, – ответил я, передавая глечик деду. Мой старик тоже как следует отметил качество молока и, в свою очередь, передал сосуд Семену. Тот с удовольствием отведал эту живительную жидкость. И все‑таки в глечике ее осталось почти половина. Я вернул посуду хозяйке. А дед сказал:

– Коли ты заказывал, ты и плати.

– Сколько позволите? – спросил я у молодой женщины.

– Копийку, – ответила она.

Я вынул свой кошелек, достал оттуда блеснувшую на солнце новую бронзовую копейку и подал хозяйке. Она благодарно поклонилась и ушла.

Мы поехали. Дед пхнул Семена в спину и сказал ему, кивнув на меня:

– Мот, едри его мать! Видал, сколько заплатил?

Семен согласно замычал, кивая головой.

Я не удержался:

– Да вы что, старики, одурели?! Я же ей дал всего одну копейку.

– Дурак! – усмехнулся дед. – Деньгами швыряешься! За одну копейку надо было еще буханку хлеба спросить!

В мои нечастые приезды на родину деды и мама считали нужным – дабы я не чувствовал себя «иностранцем» – определить меня в ростовскую гимназию, чтобы какое‑то время я общался со своими русскими сверстниками и не забывал язык.

Для поступления в казенную, государственную гимназию установленная тогда норма для евреев составляла 5 процентов. Наплыв был, конечно, большим.

Поэтому, чтобы дать возможность евреям учиться, были организованы частные гимназии – на правах государственных. Разумеется, платные и довольно дорогие. Обучение там стоило 150 рублей! Государственные тоже были платными, но значительно дешевле.

Николай Павлович Степанов являлся владельцем частной гимназии в Ростове‑на‑Дону.

Несмотря на то что у него процентная норма как будто не существовала, однако на практике на приемных экзаменах в подготовительный класс (а мы обязаны были уже читать и писать) русских и еврейских мальчиков сажали отдельно. В одном классе давались две диктовки.

Русским мальчикам он диктовал внятно и четко. Происходило это так:

– Здравствуйте, русские мальчики! Готовы ли вы писать диктант?

Те дружно отвечали:

– Готовы!

– Значит, диктую: Солнце всходит, – ну, конечно, на конце твердый знак, совершенно естественно, – на Востоке. Поскольку на Востоке, то, понятно, что требуется буква ять.

Затем небрежно бросал в нашу сторону:

– Здравствуйте, еврейские мальчики. Диктую…

Что он говорил, было совершенно непонятно, потому что в это время он сморкался и произносил текст в носовой платок… Потом спрашивал:

– Написали?

Мы дружно скандировали:

– Написали!

– Что вы написали?

Марик Цейтлин, который не выговаривал букву «р», сказал:

– Гейкьявик – главный гогод Шпицбеггена.

Николай Павлович, расстроенный этим ответом, вынужден был признать:

– Правильно.

Я же, обученный в швейцарской школе и отличавшийся независимостью, встал и сказал:

– Нет, неправильно!

Степанов посмотрел на меня злыми глазами:

– Что‑о?!

Я повторил:

– Неправильно, Николай Павлович. Рейкьявик – главный город Исландии, а не Шпицбергена.

Он стукнул меня косточкой согнутого пальца в лоб и со злостью сказал:

– Ты принят.

Дед Прут, в свою очередь, высказался:

– У тебя есть все условия, чтобы учиться хорошо. На одни пятерки!

Однажды я «схлопотал» четверку, так меня поймали по дороге в Новочеркасск: я знал, что с четверкой домой мне идти нельзя.

А еще дед мне говорил:

– Станешь хорошо учиться, получишь аттестат инженера или доктора – до конца твоих дней ничего делать не будешь!

Это меня вдохновляло. Я учился как зверь! Даже в Швейцарии. И еще одну вещь дед мне шепнул на ухо:

– И Белку Чернову за тебя выдам!

А это была самая красивая девочка в Ростове.

Гимназия имела восемь классов и три приготовительных.

Для полных идиотов – младший приготовительный, где учили азбуке. Дети постарше – в среднем приготовительном. А те, кто что‑то знал, – в старшем приготовительном. Так что гимназия была почти одиннадцатилеткой.

До Первой мировой войны Ростов уже являлся большим промышленным городом с населением где‑то за полторы тысячи человек.

Ходил электрический трамвай бельгийского общества; имелись драматический театр и театр, в котором можно было ставить оперные спектакли; театр оперетты и цирк; несколько музыкальных школ; несколько гимназий; два базара и два собора.

Довоенные цены (конечно, я имею в виду цены до войны 1914 года) были особенные. Так, фунт – 400 граммов – красной кетовой икры стоил двадцать копеек. Фунт мяса (если покупали, скажем, до 10 фунтов, а меньше никогда не покупалось) стоил две копейки: пять копеек кило.

Я помню, в 1908 году в городе стало тревожно, потому что торговцы подняли цены на мясо на полкопейки и женщины разгромили базар. Солдат в тот раз не трогали и казачью сотню из Новочеркасска, чтобы усмирить взбунтовавшихся женщин, не вызывали.

Соответственными, конечно, были и заработки. Хороший рабочий получал до полтинника в день. А платил он за пансион (за питание), если работал, скажем, в порту и питание было трехразовое. – десять копеек в день.

Кухарка получала восемь рублей в месяц, горничная – пять; хороший приказчик – тридцать рублей в месяц. Жалованье обычного приказчика, конечно, было меньше.

Александр Максимович Поддубный – старший рабочий деда Прута – получал столько же, сколько и старший приказчик.

Надо сказать, что старший приказчик приходился дальним родственником по линии прабабушки Анастасии. Фамилия его была тоже Безчинский. Он являлся троюродным племянником моей прабабки. И его всегда раздражало, что он – старший приказчик – такого крупного дела, как хлебно‑комиссионная контора, получал не больше старшего рабочего.

Однажды, когда я был на ссыпке на берегу, стал свидетелем такой беседы: Безчинский обратился к моему деду с вопросом:

– Соломон Осипович, хозяин, почему я – старший приказчик, который окончил гимназию, получаю столько же, сколько обыкновенный рабочий?

– А он не «обыкновенный».

– Ну, и в чем же его «необыкновенность»?

– Я тебе в течение дня покажу, – ответил дед.

Не прошло и получаса, увидев пыль на дороге, дед сказал Безчинскому:

– Вот, Федя, как ты думаешь, кто едет и что везет?

– Сейчас узнаю! – Приказчик побежал. Через 20 минут вернулся и отрапортовал:

– Едет Купченко. Везет пшеницу. Восемьдесят мешков.

– Какой вес пшеницы?

– Сейчас узнаю! – Побежал снова и вернулся через 15 минут: – Сорок девять и семь осьмых.

Снова заклубилась пыль.

– А сейчас кто едет? – спросил дед.

– Узнаю! – Побежал, вернулся и сообщил, что едет Горобец и везет тоже пшеницу.

– Какой вес?

– Фу черт! Забыл спросить!.. – Снова побежал, вернулся, сказал вес.

Когда вновь вдали заклубилась пыль, дед остановил Безчинского.

– Ты не беги, Саша! – Обратился старик к Поддубному. – Кто едет? Что везет и сколько?

– Едет Марченко. Везет пшеницу. Сто шестьдесят мешков.

– Вес какой?

– По прикидке, сорок восемь и семь осьмых.

Когда подъехали марченковские подводы, товар взвесили и записали: было точно так, как сказал Поддубный.

– Вот видишь, – обратился дед к Безчинскому. – Без беготни, а сказал точно! За это он и получает столько же, сколько и ты.

При том что город Ростов был торгово‑промышленным и в нем проживало огромное количество иностранцев: французов, греков, немцев; находились различные иностранные фирмы, включая американские, – город этот являлся, в общем, и центром уголовного мира. Со своей спецификой…

Скажем, ростовские медвежатники были фальшивомонетчиками, а медвежатниками их называли потому, что фальшивые деньги печатались в погребе, где у входа сидел на цепи медведь. Он бросался на всякого постороннего. Пока представители властей справлялись с медведем, печатные станки успевали вывезти в другое место! Так мне объяснили в кафе грека Склавы, что на углу Садовой и Казанского переулка. Там находилась и бильярдная. Это был штаб уголовного мира, куда сходились все товары. Полиция великолепно об этом знала.

Значит, у грека Склавы играли на бильярде, пили кофе и обделывали всякие дела.

Кроме медвежатников существовали домушники (те, кто воровал по домам), карманники (о них говорит само название) и дворники. Эти «обрабатывали» дворы, в которых постоянно висело белье, выветривались костюмы, шубы, ковры.

Уже в конце 1919 года, когда я вернулся домой, у нас украли ковер. Я дико расстроился, потому что довольно хорошо играл в бильярд и никогда не задавал вопроса моим партнерам: «Чем они занимаются?» И придя на игру в кофейню к Склаве, сказал во всеуслышание:

– Я удивляюсь! Говорят, что у вас – у́рок – есть честь?! Я с вами – на равных – играю на бильярде, а у меня сперли ковер?!

Произошло некоторое замешательство:

– Иосиф Леонидович! Этого не может быть! Это не наши! Сделал нехорошее дело кто‑то из приезжих!

– Я не знаю, приезжий или местный, но факт остается фактом! Причем любимый ковер деда, а я не хочу его расстраивать! В общем, ребята, как хотите, но ковер чтобы мне вернули!

– Вы дайте нам сутки. Завтра, конечно, мы найдем ваш ковер. Только опишите его.

Я описал ковер, как мог. Меня внимательно слушали, запоминая. И сказали:

– Если сделал такое кто‑то из наших, чтобы не смущать человека, условимся: он позвонит три раза, а вы сразу не открывайте! Ковер будет на пороге.

И что вы думаете?! На следующий день после завтрака раздалось три звонка. Дед говорит:

– Ну, я сейчас набью морду!

– Не выходи, дедушка! Я обещал, что не будем трогать. Подожди!

Мы подождали несколько минут. Я открыл парадную дверь: лежал ковер. Конечно, не наш… но лежал.

Вот какие были люди!

Как я сказал, город – богатый. Но что значит «богатый»? Конечно, много было и бедных людей. Однако имелись просто богачи! Самым богатым в Ростове и Нахичевани (хотя эти два города по‑разному назывались, они, фактически, составляли единое целое. Границей являлся пустырь. На нем впоследствии построили Ростовский драматический театр) – самым богатым человеком в этих двух городах являлся грек по фамилии Кундури. Он был холост. Банкам не доверял. Деньги хранил – берег – дома в огромном сундуке. Нажималась кнопка, автоматически поднималась крышка, и звучала мелодия: «Пой, ласточка, пой…»

Кундури давал деньги в рост. Чуть побольше банковского процента, ненамного. Поэтому, когда кто‑то нуждался срочно в наличных, он мог одолжить у Кундури.

Об этом знали все. И как будто такое дело могло бы стать легкой наживой для налетчиков?.. Но Кундури все это учел. У него служили два брата – лезгина. Они дежурили через сутки. Один день – один брат со своими тремя сыновьями, другой день – другой брат с четырьмя сыновьями.

Кундури выписал из‑за границы пулемет «Виккерс»…

Долго ли коротко рассказывать: знаменитый экспроприатор Юга – Савицкий – четырежды пытался совершить налет на Кундури и все – мимо: ни один не удался! Такой была у грека вооруженная охрана.

Но кроме денег у Кундури был еще рак. И представьте себе, что эту по нынешним понятиям неизлечимую болезнь вылечила травами старуха – полуколдунья, полузнахарка – армянка из станицы Чалтырь.

Кундури отвалил ей сто тысяч и подарил жеребца Алмаза, которого впоследствии купил мой дед для меня.

До того как Кундури вылечился, если он шел по улице или гулял по аллее клубного парка, люди говорили: «Вон идет Кундури с раком!»

Поправившись, Кундури решил жениться. Ничего подходящего в Ростове он не нашел и обратился к Чарахчьянцу – хозяину кафешантана «Марс», который каждый год выезжал за границу. Кундури сказал ему:

– Поищи, Степан, может быть, там найдешь что‑нибудь подходящее?

И Чарахчьянц увидел в Мадриде женщину удивительной красоты: испанскую танцовщицу Кармен Лопец. Аккомпанировал ей на гитаре ее отец – Виктор.

Предыдущие фотографии женщин, которые присылал из‑за границы Чарахчьянц, Кундури браковал. Когда же он получил фото Кармен Лопец, – последовал ответ «заказчика»: «Вроде подходит… Приведи в порядок».

Лопец свозили в Париж. Купили ей туалеты и драгоценности, и Чарахчьянц повез красавицу испанку выходить замуж за грека Кундури в Ростов‑на‑Дону.

В дом на встречу с невестой были приглашены дед Прут, поскольку Кундури дружил с ним, казенный раввин Хаитович, вся городская знать. Были, правда, одни мужчины. Дед взял меня с собой. Мне было 10 лет.

Позвонил Чарахчьянц с вокзала, что они прибыли, и Кармен повезли к Кундури. Кундури жил в Нахичевани в роскошном особняке.

Двери гостиной открылись, и Чарахчьянц произнес по‑французски: «Антрэ!» – «Войдите». Вошла красавица женщина и, подбоченившись, оглядела зал, выискивая глазами своего будущего супруга.

А Кундури не сидел в первом ряду кресел. Он стоял сзади.

...

Финал сей истории таков: два года спустя, в 1910‑м, я привез деду Аптекману в Ростов подарок от дяди Леона Хельга: три большие плитки швейцарского шоколада.

Старик попробовал кусочек. Долго его смаковал (а надо сказать, что в Ростове разных сортов этого продукта было предостаточно) и наконец высказался:

– Если эти швейцары делают такой замечательный шоколад, значит, они живут в серьезной стране. Получи, Франя! – И дед вернул маме полностью сумму ее приданого, которое та передала тете Нюсе.

Дед Леон Аптекман умер в 1912 году.

Когда бабушка Вера и сыновья вскрыли дедушкин сейф, они нашли там еще полторы плитки не съеденного им швейцарского шоколада…

Когда же ознакомились с завещанием, они прочли следующее:

Моей маме дед оставлял сорок тысяч и еще сорок, которые она отдавала Нюсе. Тете Нюсе – всего сорок, так как она уже получила сорок тысяч от мамы. Сыновьям – Осе и Лане – по девяносто тысяч каждому А все остальное – около двухсот тысяч – бабушке Вере. С рекомендацией продолжать дело.

Дед Аптекман умер семидесяти двух лет от роду. Бабушке было пятьдесят два.

Как это произошло? Все сидели за столом (за завтраком), и дед вдруг сказал:

– Я сегодня буду умирать.

Бабушка закричала:

– Лева! Господь с тобой! Что ты такое говоришь?!

Но дед продолжал:

– Все мои товарищи померли. Мне одному среди вас – скучно. – Старик позвал сыновей в гостиную и закрыл дверь.

Там происходило следующее: он приказал принести сена из каретника, положить его на пол. Лег, взяв каждого из сыновей за руку, и стал их учить тому, как они должны впоследствии жить, объединив капиталы, продолжать его дело и охранять бабушкин капитал.

Сила рукопожатия этого человека была такой, что дядя Ланя, не выдержав, вскрикнул, а дядя Ося припал на колено и чуть не потерял сознание.

– Слабун! – сказал дед. – Уходите оба и позовите теперь вашу маму

Сыновья вышли из гостиной и сказали бабушке Вере, что ее зовет папа.

Она вошла туда, закрыла за собой дверь, а через пять минут вышла и рыдая сообщила, что дедушка умер.

С тех пор как дедушка Аптекман стал торговым деятелем, он каждый вечер, будь то зимой или летом, проводил в Коммерческом клубе. И всегда тратил десять копеек: пять – за чай и пять – «на чай». Он сказал мне однажды, а дед был человеком умным: «Богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто мало тратит». Впоследствии, почти дословно, этот тезис высказал мне находившийся на смертном одре в парижском госпитале Аристотель Онассис.

Да, дорогие друзья, дед Аптекман, как и дед Прут, был человеком удивительным.

Как и Прут, всех он называл на «ты», а себя – на «вы».

Прут И. Л. Неподдающийся: О многих других и кое-что о себе. М., 2000 (Мой 20 век). – С. 57-74

ещё цитаты автора
ПОНЕДЕЛЬНИК Виктор Владимирович
ПУШКИН Александр Сергеевич
   
12+