Садоводы русской литературы

Когда мы говорим о русских писателях, мы думаем о них как о творцах, запертых в кабинетах. Но для Чехова, Толстого и Пастернака литература и земля были неразрывны. Они не просто любовались природой – они брались за лопату, сажали деревья, рыхлили почву и видели в этом не отдых, а продолжение своего творчества. Сад был для них второй жизнью.

Антон Чехов: «Я мог бы быть садовником»

У Чехова было две главные садовые эпохи: сначала подмосковное Мелихово, где он купил запущенную усадьбу и превратил её в цветущий сад, а позже – Ялта, где на пустыре он построил прекрасную дачу.

В Мелихове, купленном «за глаза», Чехов развернулся на полную. Он посадил около тысячи вишнёвых деревьев, засеял голые лесные участки елями, клёнами, вязами, соснами, дубами и лиственницами. Мелихово зазеленело. В письме подруге Наталье Михайловне Линтварёвой он писал: «Займусь фруктовым садом и, если будут лишние деньги, пчёлами. Клубники у нас видимо-невидимо. Смородины тоже. Самое лучшее у нас – это липовая аллея».

Физический труд поначалу давался тяжело. «В первое время меня всего ломало от физического труда, – писал Чехов Суворину, – теперь привык. Как работник я решительно ничего не стою. Только и умею снег в пруд бросать да канавки копать». Но он не останавливался. Даже колодезный журавль вместо культурного насоса поставил – скрипящий, чем немало удивил местных крестьян.

В Мелихове распределение ролей в хозяйстве было чётким: сестра Мария – за огород и сад, брат Михаил – за полевое хозяйство, сам Антон Павлович – за посадку деревьев и уход за ними. А отец вёл дневник, запечатлевая «течение мелиховской жизни». В письме к Суворину Чехов с иронией замечал: «Писатель – беспутная профессия, не терпящая совместительств». Но сам совмещал – и ещё как.

В Ялте, на пустыре с несколькими грушевыми деревьями, Чехов построил Белую дачу и создал сад, который стал делом всей его жизни. Вместе с сестрой Марией Павловной он сам рисовал план: намечал, где будет какое дерево, где скамеечка. Выписывал со всей России саженцы. Результатом были великолепные персики, абрикосы, черешни. Из окна кабинета он глядел на аллею акаций, выросшую с невероятной быстротой. Рядом с домом – берёзка, напоминавшая о севере, и эвкалипт у любимой скамейки. Всё принималось и росло с удивительной быстротой – «благодаря любовному глазу Антона Павловича», как напишет жена.

Ольга Книппер вспоминала: место под Ялтой «представляло собой в полном смысле слова пустырь с несколькими грушевыми деревьями. Но вот стараниями Антона Павловича, его большой любовью ко всему, что родит земля, этот пустырь понемногу превращается в чудесный, пышный, разнообразный сад». Современники отмечали: у Чеховых есть замечательное свойство – их «слушаются» цветы и растения. «Всё, что бы они ни посадили, хоть палку воткни, хорошо принимается».

Чехов любил цветы – особенно цветущие вишнёвые деревья. Недаром главным героем своей предсмертной пьесы он сделал именно вишнёвый сад – «весь белый», «молодой», «полный счастья». К георгинам же питал почти личную неприязнь: «У  этого цветка наружность аристократическая, баронская, но содержания никакого. Так и хочется сбить тростью его надменную, но скучную головку». Сам он сажал, обрезал розы, обмазывал яблони. Он любил показывать гостям аллеи и деревья при разном освещении, подсвечивая их лучшие стороны: «Вот эти сосны особенно хороши на закате, когда стволы красные. А дуб надо смотреть в сумерки».

Куприн, гостивший у Чехова в Ялте, оставил такое описание: «Цветничок был маленький, далеко не пышный, а фруктовый сад ещё очень молодой. Росли в нём груши и яблоки-дички, абрикосы, персики, миндаль. В последние годы сад уже начал приносить кое-какие плоды, доставляя Антону Павловичу много забот и трогательного, какого-то детского удовольствия».

Чехов не просто сажал – он вкладывал в сад философию. «При мне здесь посажено каждое дерево, и, конечно, мне это дорого. Но ведь здесь же до меня был пустырь и нелепые овраги, всё в камнях и в чертополохе. А я вот пришёл и сделал из этой дичи культурное, красивое место». И добавлял с серьёзным лицом: «Знаете ли, через триста лет вся земля обратится в цветущий сад. И жизнь будет тогда необыкновенно легка и удобна». Эта мысль о красоте грядущей жизни стала одной из самых задушевных. Как часто, должно быть, думал он о будущем счастье человечества, когда по утрам, один, подрезал свои розы или рассматривал раненый ветром молодой побег.

Антон Павлович признавался Меньшикову: «Мне кажется, что я, если бы не литература, мог бы быть садовником». А позже, с шутливой серьёзностью, писал жене: «Дуся моя, если бы я теперь бросил литературу и сделался садовником, то это было бы очень хорошо, это прибавило бы мне лет десять жизни».

Исследователи чеховского сада в Ялте выявили удивительную идею, которую Антон Павлович заложил в основу. Это сад типа «вечная весна» – он цветёт и в январе, и в феврале, и весной, и летом, и осенью. Эстафета цветения, красота жизни, в которой заложено и рождение, и умирание. Под окном кабинета – кипарис, древо печали. И при этом – мечта о том, что когда-нибудь вся земля станет цветущим садом.

Лев Толстой: «Самые счастливые часы жизни»

В Ясной Поляне сады были заложены ещё князем Волконским, дедом Толстого. Но Лев Николаевич не просто унаследовал их – он расширял, умножал и по-настоящему жил в них. Вместе с Софьей Андреевной они посадили за свою жизнь 266 гектаров леса в окрестностях усадьбы. Новые берёзовые рощи, дубравы, ельники – каждая посадка получала своё название. «Плоский верх», «Срезанная», «Митрофановская», «Ёлочки у колодца» – эти имена встречаются в письмах и дневниках, и Толстой пишет о них как о детях своих, знает в них каждое дерево.

Яблоневый сад в Ясной Поляне был особенным. История его началась ещё до Толстого: после Наполеоновских войн русские открыли для себя яблоки из итальянской долины Нон. Княжна Волконская выписывала оттуда не плоды, а саженцы. Так появился огромный яснополянский сад. Несколько лет назад правительство итальянской провинции Трентино-Альто-Адидже подарило музею несколько сотен саженцев яблонь, чтобы обновить сад Толстого – тот самый, что двести лет назад засаживался теми же сортами. В урожайный год деревья ломятся от яблок: антоновка, бабушкино, грушовка, боровинка – старинные русские сорта, душистые, наливные, сочные. Есть и те, чьи названия давно забыты: мирочник, полосатка, репка, плодовитка.

Софья Андреевна вспоминала о яблоневом цветении так: «Что-то волшебное, безумное в их цветении. Я никогда ничего подобного не видела. Взглянешь в окно в сад, и всякий раз поразишься этим воздушным белым облаком цветов в воздухе, с розовым оттенком местами».

Увлечения Толстого менялись. То он сажал капусту в огромном количестве, то на несколько лет погружался в посадку еловых лесов. Татьяна Кузьминская, свояченица Толстого, точно подметила: «Это было не простое хозяйственное настроение, а творческое увлечение гения, вмещающего в себя не одного человека, а многих разнообразных людей». В семье эти увлечения называли «юфанством» – от имени крестьянина Юфана, который работал с особой сноровкой и стал для Толстого символом сельской силы. «Я в юхванстве опять по уши», – писал он.

Пётр Сергеенко оставил замечательную сцену сбора яблок. Толстой ведёт гостя через парк в яблочный сад, где деревья буквально усыпаны плодами. Он подходит к своей «излюбленной яблоне» и, нагнувшись с юношеской лёгкостью, начинает собирать яблоки. Быстро набив карманы, он ссыпает их в подол блузы, «видимо наслаждаясь самим процессом». И едва ли кто-нибудь, не знающий Льва Николаевича, признал бы в нём в эту минуту великого писателя.

Толстой не просто сажал – он жил землёй. Репин, гостивший в Ясной Поляне, видел, как Толстой пашет поле вдовы. С часу дня до восьми с половиной вечера он ходил за сохой, таща за поясом лошадь с бороной. «Пот валил с него градом, толстая рубаха была мокра насквозь, а он мерно продолжал». Репин попробовал сам – «страшно трудно!» – и не сделал и десятка шагов. А Толстой лишь улыбнулся: «Это с непривычки». После работы он был в прекрасном расположении духа и говорил: «Меня удивляет, как это люди лишают себя самого блаженного состояния, самых счастливых часов жизни – часов полевого труда».

Сын Толстого, Илья Львович, писал: «Отец всегда любил физический труд как полезное, здоровое упражнение и как общение с природой». В нём был «спасительный предохранительный клапан», который помогал переживать самые трудные минуты. «Я помню, как в первую же зиму нашей жизни в Москве он ходил куда-то за Москву-реку, к Воробьёвым горам, и там с мужиками пилил дрова. Приходил он домой усталый, весь в поту, полный новых впечатлений здоровой, трудовой жизни».

Толстой любил цветы. Не садовые и роскошные, а полевые. Особенно васильки. Букеты у него на рабочих столах не переводились. Дочь Мария вспоминала: «Его радовало разбухание почек на деревьях, наливание ржи; и он любил собирать цветы, рвал их даже верхом, нагибаясь с лошади. Принесёт букет, полюбуется его красотой и запахом. Поставит к себе на письменный стол».

Он не любил говорить о красотах природы – слова, как он считал, снимали красоту с того, что он видел. Но он умел сливаться с ней и растворяться в ней. В письме жене от 3 мая 1897 года он написал: «Необыкновенная красота весны нынешнего года в деревне разбудит и мёртвого. Жаркий ветер ночью колышет молодой лист на деревьях, и лунный свет и тени, соловьи… и тишина, и душистый, жаркий воздух – и всё это вдруг, не вовремя, очень странно и хорошо… И всё – главное, маханье берёз прешпекта – такое же, как было, когда я, 60 лет тому назад, первый раз заметил и полюбил красоту эту».

Сама Ясная Поляна для Толстого была не просто усадьбой. Здесь он родился, и здесь брат Николай рассказал ему о «зелёной палочке», зарытой на краю оврага в Старом Заказе – на ней будто бы было написано, как сделать всех людей счастливыми, и Толстой верил в эту тайну до конца своих дней. Здесь же он завещал похоронить себя – в том самом лесу, где в детстве искал палочку. Всё здесь, казалось, было собрано для того, чтобы на этом небольшом клочке земли мог вырасти гений, сумевший вместить в своих книгах всю Россию.

Борис Пастернак: «Природа – его единственная муза»

Для Пастернака сад был не просто увлечением, а естественным способом существования в мире. В Переделкине, где он провёл последние годы жизни, природа стала его главной собеседницей. Анна Ахматова, гостившая у него в 1940 году, записала: «Природа всю жизнь была его единственной и полноправной Музой, его тайной собеседницей, его Невестой и Возлюбленной, его Женой и вдовой – она была ему тем же, чем была Россия – Блоку». Именно жизнь в этом подмосковном посёлке, встреча с природой, помогла Пастернаку преодолеть тяжёлый творческий кризис, когда он не мог написать ни строчки.

Дом на улице Павленко, 3, Пастернаки получили в 1939 году. Поэт говорил о нём: «Дом как корабль выплывал из леса навстречу будущему». Сосны за окном, залитый светом кабинет – здесь он, наконец, обрёл ту ясность и простоту, которых так долго искал. Рядом с домом он разбил сад: посадил яблоки, вишни, сирень, а под окнами всегда цвели цветы.

Пастернак любил физический труд на земле. Как вспоминала одна из современниц поэта: «Дачный участок его всегда был в порядке. Любил он сажать картофель и сам его обрабатывал. Трудился в саду и огороде обнажённым до пояса, только голову прикрывал кепкой или панамой».

Он сажал картофель, капусту, кабачки, морковь – и в письмах с гордостью рассказывал друзьям об урожае. Выращенное своими руками имело для него особую ценность: это была не просто еда, а результат труда, воплощение той самой «непритворной нужды и крепкого здоровья», о которых он писал в «Докторе Живаго». Участок всегда был в порядке – Пастернак не любил запустения и старался, чтобы всё вокруг цвело и плодоносило.

Окончив перевод «Фауста» Гёте, Пастернак весь сентябрь провёл в саду и огороде – собирал урожай, сажал вишни, которые образовали аллею от калитки до дверей дома. Он хотел разогнать боли и снять душевное утомление, которое явственно слышится в его письмах той осени.

Картофельное поле, которое отделяло дачный посёлок от кладбища, Пастернак называл «Неясной поляной» – в противовес Ясной Поляне Толстого. Весной 1941 года он написал цикл стихов, который так и назвал – «Переделкино». Природа посёлка стала для него источником вдохновения: «края непуганых птиц» (так он называл суровую северную природу, откуда он родом) остались экзотикой, а сердцу горожанина скажут больше «песчаный косогор – перед калиткой две рябины».

В «Докторе Живаго» Пастернак вложил в уста своего героя почти толстовское отношение к труду на земле: «Какое счастье работать на себя и семью от зари до зари, сооружать кров, возделывать землю в заботе о пропитании, создавать свой мир… Сколько мыслей проходит через сознание, сколько нового передумаешь, пока руки заняты мускульной, телесной, чёрной или плотничьей работой… И то, что эти мысли, догадки и сближения не заносятся на бумагу, а забываются, – не потеря, а приобретение. Городской затворник, крепким чёрным кофе или табаком подхлёстывающий упавшие нервы и воображение, ты не знаешь самого могучего наркотика, заключающегося в непритворной нужде и крепком здоровье».

Природа для Пастернака – не просто пейзаж, не «тема» для стихов. Она была для него другим названием жизни, удачным замыслом воображения. Он остался ей верен до конца, и она по-царски награждала его. Он не отделял сад от поэзии, труд от творчества. Для него всё это было одним – дыханием жизни, как и для Чехова и Толстого.

У каждого из них был свой сад. Чехов превращал пустыри в цветущие уголки и мечтал, что через триста лет вся земля станет садом. Толстой пахал, сажал леса и находил в этом самую чистую радость. Пастернак видел в природе не просто пейзаж, а саму жизнь – и оставался ей верен до конца.

Писатели не делили литературу и землю. Для них это было одним целым. И когда они брали в руки лопату или сажали дерево, они делали то же самое, что и когда писали, – создавали мир, в котором хотелось жить. Может быть, поэтому их книги пахнут землёй, травой и яблоками.

Ознакомиться с материалами о жизни писателей и деталях их садового быта можно из фонда Донской государственной публичной библиотеки.

В гостях у Льва Толстого. Москва, 2012.

Лев Толстой и Ясная Поляна. Москва, 1981.

Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография. Москва, 1997.

Пузин Н. П. Дом-музей Л.Н. Толстого в Ясной Поляне. Тула, 2008.

Сергеева-Клятис А. Ю. Пастернак в жизни. Москва, 2015.

Течение мелиховской жизни. А. П. Чехов в Мелихове, 1892-1899 годы. Москва, 1989. 

Толстая Ф. Ясная Поляна, Тульская область. Москва, 2012.

Толстой И. В. Свет Ясной Поляны. Тула, 2010.

Чехов А. П. Письма мхатовцам, 1898-1904. Москва, 2023.

Чуковский К. И. О Чехове. Москва, 2008.

Шалюгин Г. А. Ялта. В гостях у Чехова. Москва, 2018.

Щепкина-Куперник Т. Л. Воспоминания. Москва, 2005.

© Партолина Софья